Мир и пророки — 02 — Награда пророка

Мир и пророки — 02 — Награда пророка

Глава 2

Хью Нибли

Мы цитировали в предыдущей главе Иустина Мученика, говорящего о важности живых пророков в Истинной Церкви. В автобиографическом повествовании он вспоминает, что его личное обращение в христианство началось после встречи с одним старцем, который поведал ему следующее во время их философской беседы:

«Были некогда люди, которые гораздо древнее кого-либо из этих почитаемых за философов, — люди блаженные, праведные и угодные Богу, которые говорили Духом Святым и предсказали будущее, которое и сбывается ныне: их называют пророками. Они [были единственными, кто знали суть вещей и возвещали людям истину, не делая пугливых уступок общественному мнению, не пытаясь произвести впечатление на людей и нисколько не беспокоясь о том, что люди могут подумать о них, но говорили… только то, что слышали и видели, будучи исполнены Святого Духа]. Писания их существуют еще и ныне, и кто читает их с верою, — получит много вразумления относительно начала и конца вещей, равно как и того, что должен знать философ. Они в своих речах не пускались в доказательства, ибо они выше всякого доказательства, будучи достоверными свидетелями истины».[1]

Когда Иустин пересказывал этот разговор группе студентов философии, в этот момент истории, как он сообщал, они рассмеялись — для них это было слишком смешным. Но Иустин остался равнодушным, ибо видел ясно, что только через откровение извне человеку можно освободиться из убогого заточения в узкой клетке своего ограниченного опыта.

За много лет до этого таинственный Климент пришёл к такому же выводу. «Желая научиться чему-либо, — вспоминает он в первой части так называемых Встреч в Псевдо-Клементинах, — я ходил в философскую школу, где, однако, ничего не услышал, кроме догматических высказываний и таких же догматических опровержений, беспрестанно выдвигаемых в неформальных диспутах, искусно построенных силлогизмах и утончённых умозаключениях…. Ни одна из сторон никогда не приводила доказательств, которые бы внутренне убедили меня, потому как все эти утверждения и определения принимались как истинные или ложные не благодаря истинной природе вещей, но всегда в соответствии с одарённостью и мастерством людей, выдвигавших эти предпосылки».[2] Своё первое евангельское общение с Петром этот Климент воспринял как манну небесную, когда тот начал объяснять ему, для чего нужен пророк. Пётр сравнивает мир, в котором мы живём, с великим зданием, наполненным густым дымом — ослепляющим дымом, который производят человеческое неверие, злоба, тщеславие, жадность и т.д. Из-за этого дыма люди, живущие в доме, ничего не могут видеть ясно, но, как мы можем представить, пробираются ощупью, глядя невидящими и слезящимися глазами, кашляют и бранятся, натыкаются друг на друга, спотыкаются о мебель, пытаясь разглядеть фрагменты реальности тут и там — угол, ступеньки, стены, — а потом стараются собрать свои разрозненные и неточные данные воедино, чтобы это имело хоть какой-то смысл.[3]

Замечательная картина. Она напоминает нам о том, как Платон сравнивал этот мир с пещерой, в которой люди видят только тени. А также сравнение Аристотеля в его первой книге Метафизики, где человеческий разум сравнивается с глазами летучих мышей, которые могут видеть лишь самые очевидные вещи и то лишь в неком полумраке. Особенно это напоминает слова Иова о том, что мы можем ничего не знать в этом мире, где наши дни лишь тень (Иов 8:9). В том же смысле Ориген сравнивает человеческий интеллект в самой ярком его проявлении с крошечной свечой, слабый свет которой едва освещает небольшой участок впереди.[4] И Тертуллиан уподобляет философов людям, которые, спотыкаясь, ищут свой путь во мраке. И однажды, по его словам, «натыкаются на истину по счастливой случайности», а для христианина непростительно следовать такому слепому и ненадёжному руководству, так как у него имеется нечто большее — откровение свыше.[5] Именно этот моральный урок преподаёт Клименту Пётр во Встречах. Есть только один способ получения точной информации либо о здании, либо о его строителе, и это — проконсультироваться с тем, кто мог взглянуть на здание со стороны и пообщался с его строителем. Такое точное знание приходит только через откровение, и доносят его до людей, — повторяет Пётр снова и снова, — истинные пророки. В качестве примера он упоминает случай с Авраамом (мы не берёмся здесь обсуждать характер документа, из которого цитируем; достаточно сказать, что он является подлинным фрагментом очень раннего образца христианской литературы). В то время, когда мир погрузился во тьму из-за греха (так повествует Пётр Клименту), праведный Авраам, пытаясь познать Творца, исследовал «причину и расположение звёзд».

«А потому ангел, помогая ему через видение, обучал его более полно тому, что он начал понимать… И ныне, так как Авраам, желая знать причину вещей, глубоко размышлял об этом в разуме своём [букв. обдумывал их в напряжённом сосредоточении], ему явился Истинный Пророк, тот, кто знает сердца и помышления людские. И учил его знанию о Божестве (divinitatis scientiam), показал ему начало и конец сего мира и бессмертие души (animae), и таинства (instituta), исполняя которые люди могут угодить Богу. И он показал ему грядущее воскрешение мёртвых и грядущий суд с наградой за добродетель и наказанием за нечестие, объяснив, что всё управляется справедливым законом. И наставив его верно и полно во всём, он вернулся назад в свои невидимые обители».[6]

Этим истинным пророком, — объясняет Пётр, — был Иисус Христос, тот самый, принесший это знание на землю, в то время как жил на земле. И прежде всего [Пётр] настаивает, что «вера в религиозные и святые материи требует присутствия истинного пророка, чтобы тот мог говорить нам о том, как нам должно всё понимать».[7] Кто-то уже почти готов возразить, что всё это попахивает авторитаризмом, и Пётр видит суть проблемы. Во взаимодействии людей друг с другом любые притязания на непогрешимость или даже превосходство над кем-то — есть знак полной заносчивости. Все мы — смертные — крайне подвержены ошибкам. По этой самой причине, — утверждает Пётр, — первостепенной задачей является доказать, что пророк есть истинный пророк, а не один из многих самозванцев. Мы должны, — говорит он, — «прежде всего испытать веру пророка с помощью всякого доступного теста». Пророк — необычный человек; он делает необычные заявления. И он не просит людей верить ему, но испытать его. Бог не авторитарен: Он никого не просит верить, но, как и его пророки, приглашает мир: «Хотя в этом испытайте Меня».

Когда Господь выполнял Свою земную миссию, Он крайне возмутил и расстроил людей, вынуждая их принять решение — истинный Он пророк или нет. В самом начале Ему повстречались некие бесы, которые умоляли Его оставить их в покое: «Они закричали: что Тебе до нас, Иисус, Сын Божий? пришёл Ты сюда прежде времени мучить нас». Эти бесы не могли игнорировать Его. Одно лишь Его присутствие было «мучением» для них. И то же самое происходит с людьми, ибо когда жители близлежащего города услыхали, что случилось, «вот, весь город вышел навстречу Иисусу; и, увидев Его, просили, чтобы Он отошёл от пределов их» (Мф 8:29, 34). Очевидно, что Его присутствие заставляло людей ощущать себя некомфортно, равно как и бесов, ибо покуда Господь среди них, они не могут оставаться нейтральными по отношению к Нему. И только когда Он покинул землю, некоторые христиане сумели взглянуть с «беспристрастностью» на миссию Христа. О таких людях Он говорил через Своего пророка Иоанна: «Но, как ты тёпл, а не горяч и не холоден, то извергну тебя из уст Моих» (Отк 3:16). Господь хочет, чтобы мы, так или иначе, решили, как будем воспринимать Его призыв.

Прежде чем рассмотреть испытание истинного пророка, нам нужно прояснить тот факт, что пророк — это свидетель, а не реформатор. Критика мира всегда была присуща пророческому посланию о покаянии, однако, его не посылают с целью критиковать мир. Люди сами знают, что мир в падшем состоянии, и самые падшие знают об это гораздо лучше других. Осуждать человеческую глупость — в каждую эпоху это было прерогативой учителей и философов, а их наградой, как это ни странно, никогда не была смерть, но, скорее, солидное вознаграждение. Эпоха Христа, подобно девятнадцатому веку, была в высшей степени терпимой эпохой, пока дело касалось идей. С одной стороны, мы видим шарлатанов, мошенников и торговцев чудесами, заполонивших всю Римскую империю. А с другой — путешествующих философов и влиятельных проповедников, провозглашающих самую откровенную и беспощадную критику всех установленных институций — религиозных и светских — под щедрые аплодисменты мира. Ну, не Нагорная же проповедь заставила людей распять Господа. Пророки древности и Апостолы были забиты камнями не из-за рассуждений по моральным вопросам. Во времена Аполлония и Диона Хризостома для многих не было ничего лучшего, чем восседать в светских собраниях, чтобы их злобно критиковал какой-нибудь безумец эксцентричного вида. Ни один христианский автор не атаковал столь яростно господствующие вокруг нравы и мораль, как это делали языческие сатирики. Ни один христианский апологет не развенчивал языческую религию столь эффективно, как это делал Цицерон (оставаясь при этом в полной безопасности). Овидия изгнали, но не за критику коррупции того времени, а за то, что он был слишком мягок к ней и, тем самым, как считали власти, поощрял порок.

Фреска, иллюстрирующая побивание Стефана камнями (фреска из крипты св. Германа Осерского)

Фреска, иллюстрирующая побивание Стефана камнями (фреска из крипты св. Германа Осерского)

Так что же такого сделали или сказали Христос и Апостолы, что вызывало у людей приступы гнева? Они совершали ощутимые чудеса, которые невозможно было просто отвергнуть, и рассказывали о том, что видели и слышали. Вот и всё! Было так, что, как свидетелей, наделённых силой свыше, мир возненавидел их, и об этом Иоанн писал так: «Мы говорим о том, что знаем, и свидетельствуем о том, что видели, а вы свидетельства Нашего не принимаете» (Ин 3:11).

«Много добрых дел показал Я вам от Отца Моего, — говорил однажды Господь, — за которое из них хотите побить Меня камнями? Иудеи сказали Ему в ответ: не за доброе дело хотим побить Тебя камнями, но за богохульство и за то, что Ты, будучи человек, делаешь Себя Богом. Тому ли, Которого Отец освятил и послал в мир, вы говорите: богохульствуешь, потому что Я сказал: Я Сын Божий? Тогда опять искали схватить Его; но Он уклонился от рук их» (Ин 10:32-33, 36, 39).

В другой раз разъярённая толпа кричала: «Неужели Ты больше отца нашего Авраама, который умер? и пророки умерли: чем Ты Себя делаешь?» (Ин 8:53). И когда Христос ответил, что Авраам видел Его день и радовался, что прежде Авраама Он был, «Тогда взяли каменья, чтобы бросить на Него» (Ин 8:53-59).

Как только Апостолы сказали: «Свидетели Ему в сем мы», синедрион и первосвященники «разрывались от гнева и умышляли умертвить их» (Деян 5:32-33; курсив добавлен). И снова, нам сказано, что люди в толпе «рвались сердцами своими и скрежетали на него зубами», когда Стефан осуждал их за то, что они отвергли принятое «при служении Ангелов» (Деян 7:53-54). Но последней каплей было, когда он набрался наглости сказать: «Вот, я вижу небеса отверстые и Сына Человеческого, стоящего одесную Бога». Затем «они, закричав громким голосом, затыкали уши свои, и единодушно устремились на него, и, выведя за город, стали побивать его камнями» (Деян 7:56-58). Если бы Стефан провёл свою жизнь, как множество других философов, осуждая пороки и безрассудство своей эпохи, то мог бы умереть спокойно в своей постели. А вот роковые слова «я вижу» послужили для него смертным приговором. А что такого сказал Павел, чтобы иудеи вскричали в ужасе: «Истреби от земли такого! ибо ему не должно жить» и «метали одежди и бросали пыль на воздух»? (Деян 22:22-23) Что такого? Вот какими были те непростительные слова, которые сделали его недостойным жизни: «Вдруг осиял меня великий свет с неба. Я упал на землю и услышал голос, говоривший мне: Савл, Савл! что ты гонишь Меня? Я отвечал: кто Ты, Господи? Он сказал мне: Я Иисус Назорей, Которого ты гонишь» (Деян 22:6-8). Павел мог легко завладеть аудиторией, если бы выступал в качестве учёного, но когда принёс свидетельство о том, что видел и слышал, то полез на рожон.

Если вернуться в наше время, то почему люди так неистово озлобились на Джозефа Смита? Не за то, что он был реформатором или обличителем порочного мира. В те дни самым популярным проповедником становился тот, кто мог разоблачать нравы своей эпохи наиболее яростно и рисовал самые зловещие картины грядущего гнева. Никто и не думал вести военные кампании против даже самого фанатичного из проповедующих адское пламя или клянущегося выпить их кровь. Мы уже говорили, что мир, в котором жил Иисус, был полон шарлатанов и самозванцев, которых спокойно терпели. Так и во времена Джозефа Смита, страна была наполнена странными религиозно-сепаратистскими культами, исповедующими странные социальные программы и странные моральные обычаи, типа тех, в которых ложно обвиняли мормонов. Но никто и не думал, что следует сжигать их поселения или стрелять каждого из них, кто попадётся на глаза. В чём же состоят смертельные преступления этого современного пророка? Летом 1833 года в штате Миссури прошёл широко разрекламированный митинг в знак протеста против приёма иммигрантов-мормонов в округе Джексон. Таким был официальный протест: «Комитет выражает опасение, что… они вскорости приберут к рукам все посты в этом округе; и что жизнь и имущество других граждан подвергнется опасности под управлением людей, которые настолько невежественны и суеверны, что верят в то, что были свидетелями чудесных и сверхъестественных исцелений; что имеют общение с Богом и Его ангелами и владеют дарами прорицания и неизвестных языков».[8] На Чарльза Диккенса, как известно, мормоны, которых он видел как в Америке, так и в Англии, произвели весьма благоприятное впечатление. Но одну вещь он был неспособен вынести: «То, что мормоны делают, — писал он в 1851 году, — представляется прекрасным; но что они говорят по большей части — вздор», потому что это «демонстрирует фанатизм в его новом обличье», а именно, что они «видят видения в эпоху железных дорог».[9]

Вообще-то, это ставит их [мормонов] в один ряд с пророками и апостолами древности. «Мы знаем, что Авраам наш отец и Моисей наш пророк, а кто этот парень?» «Неужели Ты больше отца нашего Авраама, который умер? и пророки умерли: чем Ты Себя делаешь?»

Прежде чем даже браться за рассмотрение вопроса, был ли Джозеф Смит истинным пророком или нет, мы указали, что из-за уникальности своего положения он уже заслуживает почтительного внимания. Потому что, будучи подлинным пророком или лжепророком, он был первым со времён Апостолов, кто заявлял о своих правах на то, что присуще только истинным пророкам. Современные пророки, которых мир поднимает на смех и презирает так же, как пророков прошлого, возмутивших и позабавивших друзей Иустина, были первыми людьми с древних времён, говорящими о том, что видели и слышали в присутствии Бога и ангелов. Какую ещё награду пророка они могли ожидать?



[1] Иустин Мученик, Диалог с Трифоном иудеем 7.

[2] Псевдо-Клементины, Встречи I, 3.

[3] Там же, I, 15-16.

[4] Ориген, О началах I, 1, 5.

[5] Тертуллиан, О душе (De Anima) 2.

[6] Псевдо-Клементины, Встречи I, 32-33.

[7] Там же, I, 16.

[8] Книга Jeffersonian Republican, штат Миссури, 17 августа 1833 года. Другие описания этого собрания и его резолюций отличаются друг о друга, но самое резкое составлено в Missouri Intelligencer and Boon’s Lick Advertiser от 10 августа 1833, а также в History of Missouri (St. Louis, 1876), 105. Здесь, кстати, появляется ссылка на Первое видение Джозефа Смита за десять лет до того момента, когда, по предположению Арбо (Arbaugh) и других, она была выдумана в Наву.

[9] Чарльз Диккенс, Во имя Пророка Смита! в журнале «Домашние чтения» (19 июля, 1851):385 (курсив наш).

Добавить комментарий